И лишь соединив порыв сердечный
С уменьем и упорством бесконечным,
Ты передашь огонь любви другим.
Нелегок путь - любить и быть любимым:
Быть хворостом, искрой, самим огнивом -
Но для меня возможен он один!
Сириус Блэк
SS
1.
Но для меня возможен он один –
Подъем по самой трудной из дорог
Из темноты, где балом правит рок,
От лжи зеркал, от плесени картин,
От трусости, от бледной слабины,
Вдоль череды приятелей на раз…
Предатели не опускают глаз -
Они не доживают до весны.
Тяжелый алкоголь, тяжелый чад.
Тяжелый день уходит, словно не был
Одним из дней, которым кто-то рад…
Тяжелый год. Зима заносит сад.
И сквозь метель не различает взгляд
Срединный путь меж бездною и небом…
2.
Срединный путь меж бездною и небом
Разумен и удачен на словах.
С него сорвался дух, что звался Фебом,
Но Феб – гордец, забывший о корнях.
Мечтать о небе может только птица,
А мы дышать способны не везде:
Держи свои эмоции в узде,
И не перевернется колесница.
Парадному вознице дела нет
До тошноты, до стона отвращенья,
До жажды хоть на миг облечься в свет:
В своих ограниченьях двуедин,
Ты станешь тем, кто смог без сожаленья
Скользить ногами по осколкам льдин.
3.
Скользить ногами по осколкам льдин,
Скрывая запах крови шлейфом специй –
Залог дожить до праведных седин
И даже отрастить броню на сердце.
Хранить по колбам девичьи мечты,
В цепи невзгод засахаривать звенья…
Ночной нарцисс спасет от суеты.
Драконья кровь способствует забвенью.
Но ты все помнишь, давний цензор мой.
И там, под одеянием нелепым -
Черней валлийских сумерек зимой –
Стучишь свои послания и требы,
Чтоб грешник мог утешиться мольбой
И губы согревать вином и хлебом.
4.
И губы согревать вином и хлебом,
И охлаждать бесцельной мысли бег,
И кутать мертвецов чернильным крепом -
На что еще способен человек?
Кто хлебом был из нас, а кто вином?
Кто больше мертвецов отдал погосту?
Когда стихают праздничные тосты –
Лишь тени остаются за столом,
И ты одна из них.
Уйдешь последним?..
Хлопок дверей – ни другу, ни врагу…
Как старый грач на скошенном лугу
Не буду спорить с жаворонком летним,
Но отказать в пощаде дураку
Я мог всегда – и до сих пор могу.
5.
Я мог всегда – и до сих пор могу
Поднять алмаз из утлого компоста.
Осенняя листва на берегу
Позолотила брошенные гнезда,
Омыла киноварью бересклеты,
Покрыла гнилью ягоды, шутя,
Надгробие обманчивого лета –
Увядший сад в испарине дождя.
Но юность ждет от осени чудес.
Ей славно и с алмазами, и без.
Холодный меч узла не разрубил,
Но виден след тепла на рукояти.
…Хороший час, чтоб вдоль чужих могил
Идти через запретные печати.
6.
Идти через запретные печати
Ученику советует адепт.
Найди опору в бунте и утрате -
Проверенный столетьями рецепт.
Любую искру творческого духа
Задушит кабинетный бюрократ,
Мертвец на препаратах во сто крат
Удобнее для правящего уха,
Чем недовольный житель Ноттинг-Хилла.
Итак, пока система не добила,
Нарушь запрет, что писан дураку.
Узри очами сердца Солнце ночи!
…И будешь с этих пор, подобно прочим,
Гореть, как в лихорадке, на снегу.
7.
Гореть, как в лихорадке, на снегу
(Пылает разум, сердце цепенеет),
В ознобе приближаться к очагу –
Воистину, что может быть смешнее?
Работа в Черном обнажает страсть,
Ее саму назвать могли бы страстью.
Погибельно желание упасть
С чернильною наградой на запястье.
Но чистые не могут отомстить.
И вьется окровавленная нить,
И оседает ржавчиной в субстрате.
Кому ее под силу растворить?
Зачем душа сгорает, чтобы жить
И каменеть от холода некстати?..
8.
И каменеть от холода некстати,
И строгостью жестокость называть,
И почивать на бедах, как на злате –
Таков удел. Иного не сыскать.
Ты был другим, и мне претило это.
Ты лгал при свете дня и в темноте,
Но гордый лев на рыцарском щите
Рассеивал досужие наветы.
Назвать борделем свадебный чертог
Я неспособен был. А ты бы смог.
Когда весы склоняются к суду,
Мы проклинаем жертву за бескрылость.
Со всем разумным миром не в ладу,
Я принимал расплату, словно милость.
9.
Я принимал расплату словно милость,
И видеть не желал иных даров.
Поля греха обильно колосились,
Но время беспощаднее грехов:
Одним богам наследуют другие,
Так Агнец замещается Тельцом.
Все обратимо силой энтропии -
И золото становится свинцом,
И глуп совет герметика седого,
И сух исток Меркурия в крови,
И алый лев – не более, чем слово,
Что вроде бы касается любви,
И жрец годами мучает себя,
Треклятое достоинство губя.
10.
Треклятое достоинство губя,
Я быть желал единственным на свете.
Но сколько глаз смотрело на тебя,
Подобного сверкающей комете?..
Лучистая природа красоты
Влечет и мух, и бабочек изящных.
Пред нею разрушаются мосты
И падают незыблемые башни,
И лишь гордец повернут к ней спиной,
Захваченный ущербною луной.
Но скорлупа непрочная разбилась,
Когда тюрьма разинула свой зев.
Комета пала.
И взошел посев.
…С тех пор судьба ничуть не изменилась.
11.
С тех пор судьба ничуть не изменилась:
Густа приязнь, и ненависть густа,
Но опытное сердце оградилось
И стало суше чистого листа.
Горячим грогом память обогрей:
Пускай она не сдерживает бега,
Летя туда, где звезды фонарей
Ласкают крышу хлипкого ночлега,
И воет ветер в хижине без окон.
И тайный вход хранит Ивовый страж,
Где школьный враг повержен, как муляж -
Испуганный, ослепший, одинокий.
Возможно, так назначила судьба:
Любить тебя и проклинать тебя.
12.
Любить тебя и проклинать тебя –
Дурной девиз, но прочих не имею.
Неведомы пути у корабля,
Не прочитать узор на коже змея.
Смешались кровь и краска в равной мере
На олове турнирного щита.
Что находила в битве красота?..
Ристалище стояло на химере,
Но сто оттенков радости и боли
Когда-то украшали этот щит.
На летних кленах зелень витриоли
Все так же упоительно горчит.
Над патиной кладбищенских оград
Звезда горит, как сотни лет назад.
13.
Звезда горит, как сотни лет назад,
Оправдывая альфу и омегу
От золота учебных сентябрей
До первого рождественского снега,
Где все дурное кажется неважным,
Как оттиски дыханья на окне,
Где у порога в хрупкой белизне
Следы собачьих лап черны и влажны,
И снова сладок праздничный имбирь,
И дышит краской тамбур паровоза,
По сердцу, что стучит – и вглубь и вширь -
Проносятся вагонные колеса.
…Моей звезде к лицу вокзальный чад.
Пью свет ее, и опускаюсь в ад.
14.
Пью свет ее, и опускаюсь в ад.
Что буду пить, когда звезда погаснет,
Когда прогоркнет солнечное масло
И в самой прочной из Твоих лампад?..
Я враг себе. Мы оба знаем это.
Вот ночь и сад, но слов над чашей нет.
От жажды над ручьем поют поэты.
Другие умирают в тишине.
Накроет ночь молящегося слепо,
И в сотый раз поднимется над склепом
Полуночного неба господин.
Мерцает между облачных пустынь
Срединный путь меж бездною и небом.
Но для меня возможен он один.
КЛЮЧ
Но для меня возможен он один –
Срединный путь меж бездною и небом,
Скользить ногами по осколкам льдин,
И губы согревать вином и хлебом.
Я мог всегда – и до сих пор могу
Идти через запретные печати,
Гореть, как в лихорадке, на снегу,
И каменеть от холода некстати,
Я принимал расплату словно милость,
Треклятое достоинство губя.
С тех пор судьба ничуть не изменилась:
Любить тебя и проклинать тебя.
Звезда горит, как сотни лет назад.
Пью свет ее, и опускаюсь в ад.